Сельская жизнь. Официальный сайт
Новости Сельской Жизни
Оставьте ваш e-mail, чтобы получать актуальную информацию от редакции газеты Сельская Жизнь.
Я в Россию воротился...
Долгое 14-месячное турне нашего престолонаследника Павла Петровича и его жены Марии Феодоровны, доставившее им массу ярких впечатлений и отменных удовольствий, подходило осенью 1782-го к неизбежному концу. Полюбовавшись живописной Швейцарией, августейшие визитеры отправились в немецкие княжества и без задержек проехали по тамошним землям. Затем опять очутились в кайзеровской Вене, где им, разумеется, был снова оказан пышный прием. Австрийская столица стала последним гостевым пунктом под небом старушки Европы. 7 (18) октября, когда на улице дули порывистые ветры и шли моросящие дожди, высокородные туристы покинули пределы "Священной Римской империи" и поспешили в дорогой, как романтично выражалась Мария Феодоровна, Петербург. Ныне можно было уже забыть мудрое присловье: будьте, как дома, но не забывайте, что вы в гостях. Павел и Мария торопились в Россию...
Долгое 14-месячное турне нашего престолонаследника Павла Петровича и его жены Марии Феодоровны, доставившее им массу ярких впечатлений и отменных удовольствий, подходило осенью 1782-го к неизбежному концу. Полюбовавшись живописной Швейцарией, августейшие визитеры отправились в немецкие княжества и без задержек проехали по тамошним землям. Затем опять очутились в кайзеровской Вене, где им, разумеется, был снова оказан пышный прием. Австрийская столица стала последним гостевым пунктом под небом старушки Европы. 7 (18) октября, когда на улице дули порывистые ветры и шли моросящие дожди, высокородные туристы покинули пределы "Священной Римской империи" и поспешили в дорогой, как романтично выражалась Мария Феодоровна, Петербург. Ныне можно было уже забыть мудрое присловье: будьте, как дома, но не забывайте, что вы в гостях. Павел и Мария торопились в Россию...
Мы, Божьей милостью хранимы...

На обратном пути семейная пара миновала Брюнин и Троппау (Опаву), "перерезала" прусскую территорию, на которой строгая maman категорически запретила им останавливаться, и направила лошадей к берегам Невы. Маршрут лежал через Краков, Белосток, Гродно, Ковно (Каунас), Митаву (Елгаву) и Ригу. 20 ноября (1 декабря) их взору предстал прекрасный петровский парадиз, и голубокровные путешественники поднялись по величественной лестнице Зимнего дворца в царские палаты, где всемогущая монархиня довольно сдержанно приветствовала своего "блудного сына" и его дражайшую супругу. Она изволила обнять обоих, позвала резво-веселых мальчуганов – 5-летнего Сашу и 3-летнего Костю и, "предъявив" их отцу-матери, отпустила усталую чету отдохнуть с дороги. Встреча, как отмечает дореволюционный историк Николай Шильдер, прошла по-домашнему, без посторонних свидетелей, продлившись не более нескольких минут. Теплых родственных чувств не ощутил никто.

Впрочем, вызову маленьких внуков Екатерина Алексеевна придавала особую значимость. На протяжении всей родительской отлучки Саша (будущий император Александр I – сокрушитель Бонапарта и восстановитель европейских устоев) и Костя (великий князь Константин Павлович, впоследствии командующий армией Царства Польского) буквально наслаждались безмятежными ребяческими играми и забавами. Венценосная опекунша не сводила глаз со своего драгоценного достояния. Год с лишним оба брата, не стесненные приглядом подозрительного и обидчивого тятеньки, были избавлены от эмоционально вредной и разрушавшей детскую психику двойственности – противоречивого влияния двух враждебных и, пожалуй, непримиримых лагерей. Того, что складывался вокруг бабушки, и того, что группировался подле отца. Знатоки екатерининских придворных нравов убеждены, что время, проведенное августейшими малышами с сентября 1781-го по ноябрь 1782-го, является счастливейшей порой всей их жизни.

"Весело здесь, бабушка!" – часто восклицали довольные внучата, и обрадованная повелительница не без внутреннего ликования сообщала эти слова в письмах Павлу и Марии. Государыня, разумеется, предвидела, что чересчур сентиментальная невестка может при встрече с детьми устроить бурную сцену – похожую на ту, которую она "учинила" еще при отъезде за границу осенью 1781 года. Тогда, прощаясь с сыновьями, Мария неожиданно утратила над собой контроль, отчего трижды падала в обморок и была под руки отведена к карете. Эпизод, по свидетельству верноподданного Николая Карловича Шильдера (кого вряд ли упрекнешь в предвзятости), выглядел душераздирающе и разыгрался к тому же "без всякой надобности". Со стороны могло показаться, что детей оставляют не на заботливую бабушку, а на нерадивую служанку. Раздраженная сей напускной чувствительностью хладнокровная Екатерина признавалась потом: если бы она ведала, что ее "ненаглядная дочь" испытает такое нервное потрясение, то одно только беспокойство о здоровье Марии помешало бы ей, самодержице, согласиться на зарубежный вояж молодой пары.

Под крышей дома своего...

Теперь, спустя месяцы, ситуация грозила повториться. И Зиновия Северной Пальмиры, не терпевшая театральных страстей, сочла полезным заранее предупредить об этом Марию Феодоровну. "В каком смысле попрошу я вас быть сдержанной, – откровенничала она на страницах очередной "секретки", – так это в проявлении безграничной радости по поводу долгожданного свидания с детьми. Не испугайте мне их, Бога ради, знаками чрезмерного восторга. Пусть моя любезная дочь обнимет сыновей с умеренностью, а, главное, не упадет в обморок. Ведь в этом мы (малыши – Я.Е.) ничего по возрасту не понимаем (да и рано им пока понимать женские истерики – чай, успеют еще насладиться! – Я.Е.) и это внушит нам страх и боязнь, которые с учетом продолжительного отсутствия родителей лишат нас всякой непринужденности, насладиться коей представилось бы для вас, любящей матери, особенно приятным".
После столь конкретного вступления прозвучала фраза более общего характера. "Я заблаговременно предостерегаю вас на сей счет, дабы вы имели срок подумать и рассудить. Надеюсь, моя просьба послужит к нашему обоюдному удовольствию. То, что я рекомендую вам, говорится со знанием предмета и интересов тех лиц, ради кого я предлагаю вам, милая, умеренность в радостных порывах, кои могли бы удивить нас (мальчиков – Я.Е.) и испортить нам настроение. Если же, дорогая дочь, вы усомнились в справедливости моих размышлений, то я смиренно повергаю себя на суд вашей матушки (маркграфини Фредерики Софии Доротеи – Я.Е.), с кем вы вправе посоветоваться и кто обладает обширной опытностью в делах детского воспитания...".

Конечно, дидактические уроки Екатерины Алексеевны перемежались порою с более житейскими – даже игривыми – пожеланиями. Так, она сообщала своим эпистолярным собеседникам, что грустящий без родителей Александр Павлович попросил бабушку "достать" ему еще одного брата и требовал, дабы Екатерина передала о его мечте отцу и матери. Пусть, мол, привезут в Петербург семейное пополнение! На вопрос, зачем тебе, Сашенька, второй-то братик, ребенок ответил с исчерпывающей полнотой: когда ему доводится, играя, сидеть в карете или санях кучером, у него под командой есть только один "ездовой" (конник для поручений) – маленький Костя, а необходимо-нужно, по порядку, иметь двух посыльных. Этаким железным доводам перечить было нельзя, и государыня тотчас проинформировала о сем сына и невестку, добавив, что она охотно подкрепляет от себя "просьбу друга моего сердечного". Таковы были отношения между старшим внуком и боготворившей его бабушкой!

Подобная бытовая лирика не могла, естественно, устранить многолетней неприязни Екатерины к Павлу и Павла к Екатерине. При дворе словно повторялись времена царя Петра и царевича Алексея. Но повторялись приблизительно: общим звеном – нелюбимым сыном-престолонаследником. Правда, в начале XVIII века супостатом оного был отец, а на исходе – мать. Да и с внуками обстояло неодинаково: Преобразователь не любил осиротевшую поросль Алексея от принцессы Шарлотты – подростков Наталью и Петра Алексеевича (позднее ставшего недолговечным – увы, черная оспа! – императором Петром Вторым). Детей казненного Алексея даже не учили толком, пока не вмешались с протестами венские послы: как-никак покойная мать Пети и Наташи – Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская – была свояченицей австрийского кайзера Карла VI и, стало быть (это уже выяснится десятилетия спустя), двоюродной бабушкой европейских монархов (Иосифа II Австрийского и Марии-Антуанетты Французской), радушно принимавших у себя Павла Петровича и Марию Феодоровну. Вслед за дипломатическими демаршами уязвленный Петр Великий вызвал в Зимний дворец хороших, знающих педагогов.

Спору нет, теперь, в 1780-х, все выглядело по-другому. Екатерина II относилась к внукам и грядущим внучкам (а у Павла и Марии родились 10 чад) совсем иначе, как и подобало хлопотливой бабушке. Впрочем, и самого Павла Петровича, в отличие от злосчастного Алексея, никто не пытал и не казнил, а Мария – не в пример горемычной Шарлотте – не умерла от послеродовой горячки. Да и гендерный микроклимат в обеих семьях складывался по-разному. Петр Алексеевич ниспроверг свою постылую половину, отправив Евдокию Феодоровну в Суздальский Покровский монастырь на реке Каменке, где ее принудительно постригли под именем инокини Елены.

А Екатерина Алексеевна устранила гвардейским кулаком ненавистного мужа – Петра III Феодоровича, кого перевели в столичный пригород – охотничью усадьбу Ропшу, где приверженцы Семирамиды Востока оперативно ликвидировали незадачливого суверена. В 1780-х – 1790-х годах – наперекор 1710-м – тронный патриархат временно сменился у нас тронным же матриархатом. Алексей, сочувствуя матери, мучился от мужского деспотизма, а Павел, сожалея об отце, страдал от женского. Все так! Вот только личные контакты между сыном и многовластной матерью очень напоминали прежние конфликты между сыном и всемогущим отцом. Главная – печальная – грань сохранилась. И никакие приветственные встречи с дороги, как и демонстративные родственные объятия, не могли заслонить этого очевидного факта.

Там, на скале, веселый царь...

Жизнь дома, в Петербурге, заставила погрузиться в старые проблемы, которые Павел и Мария воспринимали уже зачастую сквозь призму новых, западных идей, представлений и вкусов. Сначала пришлось расстаться с привычными друзьями и сторонниками: злополучный "обмен корреспонденцией" между флигель-адъютантом Павлом Бибиковым и камергером Александром Куракиным крайне встревожил Екатерину II. В мятежных "цедулках" бранились мнимые, по оценке монархини, пороки нашего уклада и содержались издевки в адрес "Кривого" – сиречь царского любимца Григория Потемкина, у которого был поврежден левый глаз. Итог сей вольной переписки (перехваченной удальцами из надзорных служб) оказался вполне закономерным и прогнозируемым.

Сидевший в узилище Павел Бибиков двинулся в дальнюю астраханскую ссылку, где вскоре покинул наш бренный мир, а бриллиантовый князь Александр Куракин прочно осел в своем родовом имении – деревне Надеждино под городом Саратовом. Там он, не прерывая связей с близким по духу цесаревичем, провел добрых полтора десятка лет, вернувшись в большую политику только в ноябре 1796 года, по смерти Екатерины Алексеевны и воцарении Павла Петровича. Вернувшись с триумфом – в должностях гофмаршала и вице-канцлера, а заодно в звании тайного советника. Но ждать этого "бенефиса" пришлось долго и упорно: слово не воробей – вылетит, не поймаешь!

Предоставленный же своим грустным мыслям престолонаследник, гуляя по столице, несколько раз посетил Петровскую площадь, где еще в августе 1782-го, в разгар путешествия графов Северных по Европе, вознесся прекрасный памятник славному русскому императору Петру Алексеевичу. Властелину небезгрешному и не чуждому ошибок, но талантливому и энергичному. Умевшему доводить дело до конца! Правнук Петра Павел однажды (в Брюсселе) рассказал о сем памятнике сопровождавшей его свите, присочинив звонкую басню о своем ночном свидании с Преобразователем. Участница той беседы баронесса Генриетта фон Оберкирх, закадычная подруга Марии Феодоровны, поведала нам об этом в любопытных мемуарах. Аристократка отличалась чеканной немецко-протестантской точностью в изложении всевозможных мелочей, и такой пунктуальной даме, как полагают специалисты, надлежит доверять без оглядки.

Созданный по проекту парижанина Этьена Фальконе монумент Петру Великому – Медный всадник – стоит возле речных приплесов у просторного водного пути, который победитель шведов подарил бескрайней России. Рука монарха повелительно указывает на Неву, Академию наук и Петропавловскую крепость, как бы обрисовывая важнейшие цели его державной деятельности – прибыльную торговлю, широкое просвещение и ратную мощь. На сторонах памятника начертано – согласно тогдашним грамматическим нормам – по-русски и по-латыни: "Петру Перьвому Екатерина Вторая. Лета 1782". И северный Гамлет (бедный Павел!) неотрывно смотрел на дивно-искусное и зримо-материальное – в камне и бронзе – воплощение своих юношеских грез и фантазий.

Яков ЕВГЛЕВСКИЙ.

На снимках: на пути домой: Рига, входившая на излете XVIII века в состав Российской империи; старшие сыновья Павла Петровича – малолетние великие князья Александр и Константин. 1781 год; памятник Петру I на Петровской (ныне Сенатской) площади в Петербурге. Старинное изображение.

21 января 2020