Сельская жизнь. Официальный сайт
Новости Сельской Жизни
Оставьте ваш e-mail, чтобы получать актуальную информацию от редакции газеты Сельская Жизнь.
«Среди курских холмов...»
(Тема села в творчестве советского писателя-деревенщика
Е.И. Носова)
(Тема села в творчестве советского
писателя-деревенщика Е.И. Носова)

Курские холмы… Мы привыкли к ним, к постоянным спускам и подъемам внутри города, мы любуемся ими, подъезжая к вокзалу поездом, когда раскинувшийся на них город предстает перед нами в утренней дымке.

Многие писатели и поэты восхищались курскими красотами. Например, Тютчев сравнивал наши места с окрестностями Флоренции.

Они действительно хороши, когда смотришь на них затуманенным взором почти стороннего наблюдателя. И вдруг читаем строки: "...И вот сойдя с электрички, уже часа полтора брел я, вернее сказать, переставлял резиновые бродни, силком выдергивая их из благословенного чернозема, превратившегося в черный распущенный бетон, и погружая их иногда по самые отвороты во все ту же цепкую, намертво хватающую, неизбывную до тоски, кромешную хлябь…"

Это почти самое начало рассказа Е.И. Носова "Холмы, холмы…" (1989 г.). Вслед за автором мы отправляемся в небольшую деревню Подсвирково, куда он идет к фронтовику, предложившему познакомиться с его военными записями. Путника обгоняет "хорошо обутый" ГАЗик, но даже он с трудом пробирается по размытой дороге –"ох, и повыл он волком на предельных оборотах, ох, и пострелял забитой грязью выхлопной трубой… пошвырял выше телеграфных столбов черных ошметков…"

Писатель с болью говорит о том, как мечтали люди о конце войны, о мирной, счастливой жизни, в которой все будет хорошо и разумно, а вместо этого приходится бедолаге-шоферу обругать всех начальников, которые должны заниматься дорогами, а потом "чесануть прямо по зеленям, по хлебным малолеткам, оставив после себя разверстые канавы…" А за ним проехал трактор с "голубой идиллической покраской, предполагавшей радовать глаз…", но на нем уже масса "ржавых ссадин и ушибов". Боязно даже читать, а не только ехать в его "двухосном прицепе, заваленном мокрой, чумазой ботвой" сахарной свеклы, как те несколько женщин, которые "были плотно, матрешно одеты в расхожую одежку, сообщавшую им равнодушную неподвижность и какое-то безразличие и к тряске, и к непогоде…"

В таких тяжелейших условиях люди и живут, и работают.

Мы гордимся тем, что каждый шестой килограмм сахара в России – наш, курский. Но как же тяжело достается сладкий рай со "свежей скатертью", когда "приятно в тонком стакане чайной ложкой болтать белый кубик", а для тех, кто его создает, он становится сладкой каторгой. И немудрено, что эти женщины не посочувствовали путнику, у них просто нет на это сил…

Одиноко путнику посреди поля в ненастье, и вдруг он увидел существо не менее одинокое, чем он сам. "Это был понуро и недвижно стоявший жеребенок, кроха, неуклюже большеногий, шаткий и неуверенный в себе…Он никак не откликнулся, голова его так и осталась низко опущенной, маленькие, трогательно-детские ушки отрешенно прижаты, а глаза сокрыты опущенными веками в длинных ресницах…" Общая тягота человека и этого малыша рождает у первого желание какого-то единения, и вспомнилось ему давно не слышанное слово: "Кось! Кося! Косечка!" Но голос тут же осекся – "...У ног жеребенка лежало громоздкое и безвольное тело взрослой лошади. Ее голова была запрокинута на травяную обочину…" Страшная картина… До дрожи пробирает описание погибшей лошади. Поражает, что хозяин бросил ее со всей упряжью, а главное – с живым ребятенком… Но тот не хочет уходить от матери. Шофер нагнавшего автора газона объяснил ему, что лошадь загнал ее хозяин по пьяному делу.

Одна из читательниц написала Евгению Ивановичу: "Я долго не могла заснуть… И даже плакала, прочитав рассказ "Холмы, холмы…". Жуткая картина вырисовывалась передо мной: безразличие людей друг к другу, к животным, эта непролазная грязь! И как вы сказали – пустодушие…"

Оказалось, что человек, к которому шел писатель, недавно умер, и пришлось проситься на ночлег в местную школу. Директор жалуется ему, что замучали бумаги, комиссии, жалобы. В чем же причина? "Все это от утраты верного дела, от поголовного холопства, сплошного иждивенчества… Да, у нас тут холмы, холмы… Досаждают трактора, грузовые машины: безжалостно превращают дороги в сплошное месиво. Получается заколдованный круг: ехать надо, но нельзя, а все-таки надо. Калечится техника, на дым и ветер расходуется горючее при общем голодном пайке на него. Не дороги, а сплошное беспутство! Нельзя, но надо – так не только ездим, но так вообще живем…"

Слушая рассказ про жеребенка, он все ниже наклонял голову, у него даже "забарахлило" сердце. Ему, человека грамотного, культурного, глубоко тяготит окружающее пустодушие, отнимает силы и здоровье. "Вы правы, надо что– то придумать, помочь жеребенку, – но тут же: – Впрочем, завтра выходной, никого не найдешь…" И охватывает ощущение безнадежности… А ведь это только одна из бед, встретившихся среди наших холмов, минул один, а за ним – новая беда, которую не всякий разводить пытается. И все же при чтении рассказа возникает желание что-то изменить в жизни, а значит, рождается и надежда.

И вот за следующим холмом мы видим одиноко стоящую палатку: "По мокрому, туго распяленному брезенту мелко, просяно сеялась назойливая морось…" Героя рассказа "Карманный фонарик" (1992 г.) (второе название его – "Гори, гори ясно…") его рыбачья тропа завела в почти заповедные речные дебри. Кончились съестные припасы, рыба уже не брала и дорогу развезло, настроение у рыбака упало. И вдруг он слышит звуки "замедленных, неуверенных шагов. Кто это? Зверь или человек?" Послышалось бормотание: "Ну и дорога! Не яма, дак канава…" И дальше в словах бредущего в непогодь бедолаги вырисовывается деревенское житье-бытье с опостылевшей бескормной работой, с вынужденными с горя выпивками и тяжким похмельем…

О болезненных процессах в деревне Е.И. Носов писал во многих рассказах. Несмотря на то что деревня была и остается нашей кормилицей, сама она никому не нужна и обречена на постепенное вымирание из-за тяжелого ручного труда на полях и фермах, из-за ухода в город молодежи. И дороги порушены, и мостов нет, и ругает наш землепроходец начальника, который назвал его деревню неперспективной, подлежащей сносу. "А што ж вместо нее будет?" – "А ничего… Поле, грит, будет". – "Дак а мы куда?" – "Как куда? Старые на погост, а молодым везде у нас дорога, понял?.." Горько, страшно от этих слов. Рыбак попытался помочь путнику, предложил ему свой фонарик, но тот, приняв его за разбойника, испугался. Оставил рыбак свой зажженный фонарик на дороге, и это все же помогло горе-путешественнику добраться до дому. А когда пришло утро, к рыбаку пришла его жена – поблагодарить за то, что выручил ее Ивана, принесла ему еды и вернула фонарик. Иван да Марья… Исконно русское сочетание. И исконно русские же характеры – все в них перемешано – и доброта, и деликатность, и расхлябанность, и душа нараспашку, и желание помочь. Марья заботлива, незлобива, и рядом с ней Ивану ничего не страшно, никакая грязь его не потопит.

Рыбак стал собираться в обратную дорогу, и тут на дежурную удочку попался отменный судак. А потом ему встретилась цыганская кол мажка, которая помогла добраться до дому. За это он подарил цыгану свой фонарик, который стал как бы символом спасения, доброты, благодарности. За свое добро рыбак получил сразу три, как в сказке…

Друг писателя, поэт Александр Романов назвал этот рассказ великим: "В двух местах при чтении слеп от слез, останавливался, сердце утишал… Вот это сияние слова в кромешном несчастье жизни – твоя великая сила и, может, тайна будущей правды…"

Рассказ "Темная вода" (1993 г.) во многом перекликается с предыдущим – в нем та же боль автора за полузабытую деревню, грязная дорога, с которой не может выбраться старая женщина, баба Уля, и возвращение автора с друзьями, но уже не с рыбалки, а с охоты. "Сам я не охотник, – пишет Е.И. Носов, – никогда не заводил ружей и со времен войны ни разу не стрелял во что-нибудь живое…" Но пишет он об охоте, о ружьях со знанием дела, очень точно. И снова строчки о заброшенной деревне: "Мы добрались до заброшенной церквушки, убого, пустоглазо замершей среди заматеревшего бурьяна, из которого кое-где торчали ржавые, под стать бурьянам, остовы железных крестов…" На дороге они увидели Улю, которую сначала приняли за кабана, помогли встать, обмыли, стали искать ее дом. Она потеряла очки, плохо видит, "темная вода" у меня. Она одинока, дети в городе, о ней забыли. Но она с гордостью рассказывает о них – выучились, большие дома себе построили. А дальше совсем горько: "А у меня не дом, у меня хатка под навозцем…" Ульяне радость: "Слава те, Господи, отыскалась я!.." Навстречу собачонка Тобик. "Счастливо постанывая и урча, срываясь на визг, он истово подскакивал на задних лапах, норовя лизнуть Ульянино лицо…" В этой преданности – сила бабы Ули, ее поддержка (как и у бабушки Павловны в рассказе "Жаних"). "Теперь я дома, – облегченно говорила она. – Ту-то я зрячая…" Столько в этом общении настоящих живых душ, добра, тепла, спасения от всех бед и трудностей!

Темная вода – не есть ли это наша духовная слепота, от которой и идут все наши беды?..

Евгения СПАССКАЯ,
г. Курск.

2 марта 2020